Томми очнулся с тяжестью на шее и туманом в голове. Цепь холодным кольцом впивалась в кожу. Подвал пахнет сыростью и старой штукатуркой. Вчерашняя вечеринка — обрывки громкой музыки, крики, чьи-то разбитые очки — казалась теперь сном. А это... это было слишком реально.
Его взял человек с лицом бухгалтера и спокойными руками. Хозяин этого тихого дома с геранью на окнах. "Перевоспитаю," — сказал он без злобы, почти с сожалением, запирая карабин. Томми, отвыкший слушать слова, ответил попыткой вырваться. Кулак встретил дверной косяк. Боль была ясной и понятной, как всё в его прежней жизни.
Но потом появились другие. Женщина, которая приносила еду и не отводила взгляд. Девочка-подросток, оставившая на табуретке потрёпанную книжку. Мальчик, молча наблюдавший из угла. Они не угрожали. Не кричали. Они просто... были рядом. Говорили о вещах, которых Томми не понимал: о том, как пахнет дождь на соснах, почему скрипка плачет, зачем люди хранят старые письма.
Сначала он рычал в ответ. Плевался едой. Притворялся спящим. Сила была его языком, а здесь разговаривали на каком-то другом. Постепенно ярость стала выдыхаться, уступая место странному любопытству. Он стал замечать, как ложится пыль на лучу солнца из маленького окна. Как по-разному стучат капли по крыше. Однажды он неосознанно поправил одеяло на плечах у того самого мальчика, замерзшего в подвале. Рука сама потянулась.
Теперь он иногда ловит себя на мысли, что слушает. Что смотрит. Мир, который раньше был набором препятствий и мишеней, обрёл странные оттенки, запахи, звуки. Он ещё не знает, играет ли роль смирившегося, чтобы вырваться, или что-то внутри и вправду сдвинулось, как тяжёлый валун с горы. Но цепь на шее иногда забывается. А вот тишина между словами этих людей — нет. Она стала громче любого крика.
